Призрачные сны Тома Уэйтса

Tom Waits – Alice (2002)

Если Blood Money был пластинкой приземлённой, порождённой ржавым железом и человеческой грязью, то Alice вышла из воды и лунного света. Это не продолжение, а словно обратная сторона той же монеты, найденной на дне кармана старого пальто. Альбом, вышедший в тот же день, что и Blood Money, звучит так, будто после шумного, жестокого спектакля зрителей не отпустили домой, а провели за кулисы – в пустую каморку, где пахнет пылью и гримом, и где ещё витает память о волнующихся голосах.

История создания здесь тоже театральная, но совсем иного рода. Музыка была написана для постановки Роберта Уилсона о жизни Льюиса Кэрролла и его странной, болезненно ломкой привязанности к Алисе Лидделл – девочке, ставшей прообразом героини «Алисы в Стране чудес». Если Blood Money опирался на Бюхнера и его трагическую реальность, то Alice пришла из викторианской сказки, которая со временем превратилась в сон о невозвратимом. Не о детстве, а невозможности в него вернуться – в мир ещё чистый и безгрешный. 

Здесь Уэйтс почти не рычит в собственной ему манере и не так настойчиво ломает голос (за исключением разве что Kommienezuspad).  Он поёт так, будто боится разбудить кого-то спящего в соседней комнате. Его хрип здесь не угрожающий, а усталый, словно старика, рассказывающего историю, факты которой сам до конца не помнит. Но как известно, в подобных историях важны не столько факты, сколько правдивость вынесенной морали и связанных с ней человеческих эмоций. Иногда кажется, что старик поёт вовсе не нам, а себе или призраку той самой Алисы, давно растворившейся в чужих воспоминаниях.

Звучание пластинки прозрачное. Много пространства, тишины, протяжных аккордов, старинных инструментов, флейт, виолончелей, фортепиано, что звучит медлительно, будто спотыкаясь, нежно и одновременно звонко, как музыкальная шкатулка. Музыканты играют осторожно, стараясь не разрушить хрупкую конструкцию этих песен, будто держат в руках драгоценный фарфор. После циркового оркестра Blood Money это ощущается как долгожданный антракт – словно ты вышел из шумного бара на ночную набережную одного из каналов большого города и впервые за долгое время услышал собственные шаги.

Открывает альбом заглавная композиция Alice, и это одно из самых тихих и пронзительных вступлений во всей дискографии Тома Уэйтса. Это не любовная баллада, не признание в любви, а будто попытка удержать воспоминание, ускользающий образ. Песня звучит так, будто возникает из пустоты: медленные аккорды, осторожный ритм, голос, в котором нет ни нажима, ни гротеска, только усталость и почти детская растерянность. В ней нет развития в привычном смысле – она кружит вокруг одного чувства, как человек, который боится договорить мысль до конца, потому что тогда придётся признать её безнадёжность. 

Песня задаёт тон всему альбому и даёт понять, что в нём не будет действа, сцен и конфликтов, а лишь воспоминания о них. Не будет персонажей, а лишь их тени. 

Следом за Alice в полузабытом сне начинают постепенно возникать тени других странных фигур и эпизодов. В Everything You Can Think ночью внезапно оживает заводной игрушечный поезд. В Flower’s Grave появляется ощущение викторианской меланхолии, будто смотришь на старую фотографию, где уже невозможно разобрать лица. Исчезновение в No One Knows I’m Gone больше похоже на исповедь человека, который ушёл внутрь себя так далеко, что его отсутствие вряд ли заметят. Эти песни – не истории. Они существуют мазками в пространстве белого холста, в котором слушатель начинает блуждать, теряя ощущение времени, будучи не способным сфокусировать свой взгляд в одну точку.

Alice воспринимается не как набор отдельных треков, а как единое состояние. Пластинка раскрывается медленно, почти незаметно, и только спустя какое-то время понимаешь, что оказался внутри её сна, где всё подчинено логике памяти, а не реальности. Уэйтс искусно работает с темой памяти. В Blood Money персонажи были заперты в настоящем, жестоком и материальном. В Alice все словно уже ушли. Они существуют в прошлом, во сне или в воображении. Это музыка воспоминаний, которые постепенно стираются, но ещё сохраняют очертания. Музыка старых открыток, найденных в книге, которую никто не открывал десятилетиями.

Если Blood Money – пластинка для подвалов, тёмных клубов и вечеринок, уходящих глубоко в ночь, то Alice будто предназначена для пустых, холодных трамваев, для обледеневших каналов, для окон, за которыми горит тусклый, одинокий свет. Alice стоит включать уже на рассвете, когда друзья разошлись, а ты еще не ушёл в собственный сон. В нём есть та самая тихая меланхолия, которая никогда не требует причин и воспринимается почти как родная.

Удивительно, но вместе эти два альбома образуют почти идеальную дуальность. Тяжёлое бодрствование тела и прозрачность сна. В одном Уэйтс показывает мир, где люди ломают друг друга, в другом – мир, где люди разламываются изнутри от невозможности удержать то, что исчезает. Alice, возможно, самая красивая пластинка «позднего» периода Уэйтса. Не в смысле вычурности внешней формы и мелодизма, а в смысле внутреннего света содержания. Этот альбом – о красоте вещей, которые уже невозможно вернуть, но важно сохранять в памяти. Воспоминания о детстве, несбывшейся любви, времени, когда чудеса ещё казались естественными. Alice приходит тихо, как воспоминание, всплывшее без причины и так же тихо исчезающее. Но пока она здесь, «...there's only Alice».

Иван Виан