Дом восходящего солнца: песня, которую никто не писал

Есть песни, у которых нет автора в привычном смысле. Они не сочиняются, а словно выкапываются из земли, как старый фундамент забытого дома. The House of the Rising Sun – одна из таких. История этой баллады начинается задолго до эпохи пластинок, в американском фольклоре, где мифы о грехе, падении и искуплении всегда соседствовали с реальной жизнью бедняков и бродяг.

Корни песни уходят в американский фольклор начала XX века, хотя, возможно, ещё глубже – в английские баллады XVIII века, привезённые переселенцами. В Америке она обрела конкретную географию: Новый Орлеан – город музыки и празднеств, но вместе с этим и город греха и рушащихся судеб. Что из себя представляет сам «дом восходящего солнца» в тексте меняется от версии к версии. Это может быть и бордель, и тюрьма, и просто символ падения, из которого нет выхода. Точного адреса никто никогда не нашёл. Первая печатная версия текста появилась в 1925 году в журнале Adventure в рубрике «Old Songs That Men Have Sung» (“Старые песни, что пели люди»), собранной фольклористом Робертом Гордоном.

Одна из самых ранних известных записей датируется 6 сентября 1933 года: её сделали аппалачские музыканты Кларенс «Том» Эшли и Гвен Фостер под названием «Rising Sun Blues». Эшли позже говорил, что выучил песню у своего деда, который женился ещё во времена Гражданской войны. Это значит, что мелодия могла звучать задолго до XX века, переходя в горах из поколения в поколение. В 1937 году фольклорист Алан Ломакс записал еще одну версию песни – тоже под названием «Rising Sun Blues», но уже от лица шестнадцатилетней дочери шахтёра Джорджии Тернер в Кентукки. Песня уже тогда жила своей жизнью: её пели и мужчины, и женщины, меняя смысл повествования от предупреждения сыну до исповеди падшей девушки.

В 1940-е годы она вошла в репертуар великих американских фолк-исполнителей. Вуди Гатри записал свою версию в 1941 году – простую, почти аскетичную, сыгранную тремя аккордами на акустической гитаре, как будто рассказывая историю у костра. Гатри, певец «Пыльных котлов» и забастовок рабочих, увидел в ней отражение американской нищеты: не просто бордель, а символ любого места, где мечты разбиваются о реальность. Его трактовка стала частью большого фолк-возрождения 1930–1940-х, когда Джон Ломакс и музыканты вроде Ледбелли, Джоша Уайта и Пита Сигера путешествовали по стране, собирая, записывая и возрождая старые песни, чтобы не просто сохранить американское народное творчество от забвения, но вернуть их обществу, превратив их в мощное оружие протеста, в живое, пульсирующее искусство, которое звучало на забастовках, в профсоюзных залах и у костров безработных, давая голос обездоленным и простым людям, возвышая устную традицию до уровня национального мифа.

Фолк-сцена конца 1950-х и начала 1960-х превратила такие песни в живую ткань контр-культуры и молодежных сообществ времени. Они передавались из рук в руки, от музыканта к музыканту, менялись по памяти, по настроению, по залу, и находили новый отклик в сердцах нового, послевоенного поколения. В нью-йоркских кофейнях Гринвич-Виллиджа The House of the Rising Sun стала своего рода испытанием для новоиспеченных исполнителей. Каждый исполнял её по-своему, но важно было не просто спеть, а вдохнуть в слова жизнь.

Именно там появляется Дэйв Ван Ронк – «мэр Макдугал-стрит», блюзового гиганта с грубым голосом и мастерской гитарной техникой. Он создал ту самую аранжировку, которая потом разлетелась по всему миру: минорный лад, размер 6/8, медленный гипнотический ритм с характерным гитарным рисунком. Ван Ронк переработал гармонию и придал композиции ту мрачную глубину, которую мы сегодня воспринимаем как неотъемлемую часть песни. Его версия стала визитной карточкой в клубах Даунтауна Нью-Йорка.

В 1962 году в этой истории, будто «из ниоткуда» появляется молодой Боб Дилан. Он только приехал в Нью-Йорк, боготворил Гатри и впитывал всё, что слышал. Дилан услышал аранжировку Ван Ронка и включил её в свой дебютный альбом. В буклете он даже упомянул: «Я всегда знал об этой песне, но действительно воспринял её, только услышав, как её поёт Дэйв». Однако разрешения заранее не спросил. История, рассказанная самим Ван Ронком, стала легендой: однажды вечером Дилан зашёл в бар Kettle of Fish, где сидел мэтр, и неловко спросил, можно ли записать его версию. Ван Ронк ответил, что сам собирается её записывать. Дилан помолчал и выдал: «Упс… А я уже записал». Ван Ронк вспыхнул – мол, это его аранжировка. Они ненадолго поссорились, но потом всё же помирились, хотя Ван Ронк до конца жизни иронизировал над произошедшим и самим Диланом. Дилан же позже признавал, что «украл» песню у друга, но именно эта запись сделала её известной широкой аудитории. Ирония заключается ещё и в том, что после версии The Animals Дилану самому пришлось снять её со своих выступлений: зрители постоянно кричали, что он копирует англичан.

Настоящий успех пришёл к песне в 1964 году. Британская группа The Animals из Ньюкасла услышала дилановскую пластинку во время гастролей и решила попробовать песню на своих концертах. Эрик Бёрдон, Хилтон Валентайн, Алан Прайс, Чес Чендлер и Джон Стил превратили фолк-балладу в электрический рок-гимн. Они записали её 18 мая 1964 года в лондонской студии De Lane Lea за один дубль – без репетиций, просто поймали момент. Валентайн сыграл знаменитое арпеджио на гитаре, Прайс добавил орган, Бёрдон запел хриплым, почти разбитым, но невероятно мощным соул-голосом. Песня стала поднялась на первые строчки в чартах в Великобритании, а в США стала одним из первых хитов британского вторжения после The Beatles. Песня положила начало новому жанру – фолк-рок и стала его первым хитом: она доказала, что старые народные песни можно электрифицировать и сделать рок-н-роллом. Когда в 1965-м успех песни повторит Mr. Tambourine Man в исполнении The Byrds, Дилану самому ничего не останется, кроме как взять в руки электрогитару, а это уже во всех смыслах – целая история.

Шестидесятые годы в США были временем, когда фолк стал языком протеста, памяти и поиска идентичности. Наряду с авторскими песнями Дилана, Одетты, Джоан Баэз, старые баллады вроде The House of the Rising Sun напоминали, что у этой музыки есть корни, уходящие глубже любой политической повестки. Они связывали новое поколение с прошлым, которое нельзя было переписать. Песни Гатри и Сигера звучали на маршах, а The Animals взрывали крупные площадки своим роком.

Версия The Animals изменила не только звучание, но и восприятие текста. Песня стала историей падения, рассказанной с такой силой, что слушатель сам переносится в «дом восходящего солнца» – чем бы он ни был. Это больше не просто предупреждение, произведение дидактического жанра. Это исповедь.

С тех пор песня не исчезала. Она звучит на радио, появляется в фильмах («Казино», «Отряд Самоубийц»), сериалах («Сверхъестественное», «Академия Амбрелла»), видеоиграх («Mafia III»), регулярно исполняется на телевизионных шоу талантов («American Idol», «Голос» и пр.) Её исполняли все и всяко: от Джоан Баэз и Нины Симон до метал-версии Five Finger Death Punch и диско Santa Esmeralda. Каждый раз она меняется, но её суть остаётся прежней. В ней нет личности – лишь вечная история о месте, которое манит и разрушает.

И в этом, возможно, главный парадокс. Песня, у которой нет одного автора, стала одним из самых узнаваемых хитов фолк-рока. Она пережила смену эпох, технологий и вкусов, но не потеряла своей силы. The House of the Rising Sun остаётся живым свидетельством того, как музыка передаётся от человека к человеку, и как песня может вплестись в культурный код человечества настолько глубоко, что была и будет навеки народной во всех отношениях. Без окончательной версии, без окончательной правды. Как тот самый дом, который каждый видит по-своему, но дорогу к нему почему-то находят все.

Иван Виан